путь, но тут же какая-то непонятная вялость нахлынула, и, опершись локтями о колени, он спрятал лицо в ладонях.
— Обещал ведь не спорить с судьбой, — прошептал он. От задумчивости его пробудило легкое прикосновение.
Он поднял взгляд. С видом беспредельной, слепой, мучительной тревоги перед ним стояла на коленях пожилая исхудавшая женщина. Руки и губы у нее лихорадочно подрагивали, сквозь сведенные страхом зубы едва пробивался сдавленный голос.
— Владыка, — простонала она, — ты все знаешь… ты так на меня глянул… я поняла, что ты знаешь… но я не виновата, владыка! Шерны меня силком похитили!
И вдруг, обезумевшая от страха, кинулась ему в ноги, крича:
— Владыка! Победоносец! Помилосердствуй! Не выдавай меня, ведь меня живой в землю закопают! Я знаю, такой закон, но я же не виновата!
Она билась лбом о гальку, содрогаясь от отчаянных рыданий. Говорить больше не могла, у нее стучали зубы,